Версия для слабовидящих

И, по совести, порою сам вздохнул не раз, не два, повторив слова героя...

« Назад

11.07.2016 11:14

19 июня, в преддверии Дня памяти и скорби, в Зале Полководцев Центрального музея Великой Отечественной войны состоялся концерт, приуроченный к 75­й годовщине начала Великой Отечественной войны. Государственный академический русский народный ансамбль «Россия» имени Людмилы Зыкиной (художественный руководитель – Дмитрий Дмитриенко), и актёр театра и кино Вячеслав Корниченко представили посетителям Музея Великой Отечественной Войны музыкально ­ поэтический спектакль «Василий Тёркин».
Отзыв о спектакле. Материал Электронной газеты "Культурный код"

Афиша Тёркин Поклоная гора-19    Сегодня посчастливилось посмотреть представленную в Центральном музее Великой Отечественной войны литературно ­ музыкальную программу по поэме А. Твардовского «Василий Тёркин».

   Исполнялась программа Государственным академическим русским народным ансамблем «Россия» имени Л. Зыкиной (под управлением Дмитрия Дмитриенко) и актёром Вячеславом Корниченко. Наверное,эта постановка–как и любая другая замечательная постановка, вне зависимости от её темы,создателей и участников, – должна прорастать в душе зрителя и осмысляться постепенно, может быть – долгое время. Уверена, что и к увиденной сегодня композиции я (и возьму на себя смелость предположить, что в этом я похожа на всех, кто был в зале) буду мысленно возвращаться не раз. Но сейчас мне хотелось бы поделиться впечатлениями самыми первыми, непосредственными, что называется – неостывшими. Разумеется, не будучи музыкальным или театральным критиком, я буду говорить именно о своих субъективных зрительских впечатлениях.

  Одно из самых сильных моих впечатлений – это потрясение, во - ­первых, игрой ансамбля, который мне впервые довелось услышать вживую, во - ­вторых – по моим ощущениям, абсолютной уместностью и удивительно точным соответствием звучавшей музыки (от начальных мирных и плавных звуков, в которые врывается и которые на время перебарывает переворачивающая всё внутри «Священная война», до финальных величественно­нежных аккордов) литературной основе. На впечатлениях о работе артистов с литературной основой остановлюсь подробнее. Не буду говорить об очевидном – о том, в частности, какая это ответственность – читать (вернее – играть, а ещё вернее – проживать) «Тёркина», где и когда бы то ни было,а тем более в такой атмосфере, в Зале полководцев, уже само нахождение в котором и само его оформление (кто бывал, тот вспомнит, конечно, этот строгий лаконизм и вместе с тем этот размах и торжественность, к которым, уж действительно, «ни прибавить, ни убавить») и помогают, настраивая на нужный лад, но и ко многому обязывают, практически в канун скорбной даты 22 июня. Скажу о другом, и, пожалуй,не об общем, а о некоторых деталях. Несколько лет, радостно отданные мною руководству двумя театральными студиями –не профессиональными,правда, а студенческими, – наградили меня раздражающей иногда других, а мне всё же полюбившейся привычкой не упускать из внимания детали, подчас даже привязываться, прицепляться к ним.

    Ещё одна моя привычка – всюду, где мне надо быть, приходить за два часа до начала. Не изменила я этой привычке и сегодня. Музей, конечно, ещё не был открыт для посетителей, зато – кроме ценной самой по себе возможности лишний раз прогуляться по Парку Победы – у меня появилась бесценная возможность захватить частично процесс подготовки к выступлению. Появление, одного за другим, оркестрантов, настройка инструментов, отладка звука (эх, ещё расстановку стульев не захватила!) – о, я просто люблю всё это… Но ещё больше я люблю, грешным делом, наблюдать за актёрами, когда они готовятся к спектаклю. Сидят поодиночке в уголках. Перелистывают в миллионный раз свои чёрканные ­ перечёрканные экземпляры текста. И уже перед самым началом уходят каждый – хоть на десять минут, хоть на пять, хоть на минутку – куда­ - нибудь за кулисы (роль кулис может играть что угодно, по обстоятельствам и по характерам актёров), чтобы побыть немного одному, совсем одному и вернуться уже… будет ясно ведь, если скажу – не собой. Не вполне собой. Не только собой. Ну, не хочу я про всякие «сценические самочувствия», «вживания», «вхождения», «влезания в шкуру» – в конце концов, какая разница, как называть. Я люблю, когда так происходит. Люблю, когда это подготавливается предварительной внутренней работой; её можно было бы назвать «домашней», но совершается она не только дома и вообще на обязательно дома. Главное, что она совершается в душе актёра. И в физических действиях, естественно. И не в них одних. Но это– общее. И увидеть такую домашнюю работу актёра, разумеется, не всегда возможно и не всегда и не всем нужно.

    Ту же сравнительно маленькую часть большой подготовительной работы, о которой сказала чуть раньше, я сегодня увидела у Вячеслава Корниченко. И потом – больше часа беспрерывной работы в спектакле (мне почему­ - то удобнее называть эту литературно - музыкальную программу спектаклем). Спектакль меня восхитил. Восхитило, что, ещё до первых слов, в походке, в жестах, в мимике, во всём была жизнь, была живая мысль, живое чувство, живая реакция на происходящее там, в музыке, и там, в ещё не зазвучавшей «книге про бойца».А когда и она зазвучала… Нет, я,конечно, понимаю, что актёров учат – а как же иначе? – разным интонациям, вообще владению голосом как инструментом, «воспитывают» (пользуясь выражением С. М. Волконского) их жесты и т. д. 

    И, наверное, изначально у одних к этому есть склонность, у других–как ни бейся, склонность к чему угодно, только не к этому. Это всё понятно, и рассуждать об этом здесь в очередной раз – зачем? Просто признаюсь, что интонации Вячеслава Васильевича меня восхитили. Не с самых первых реплик почему­ - то, но точно – с тех, когда:

«На войне одной минутки… Не прожить наверняка Без чего?»

    И настолько оно вопрошающе, настолько требовательно и одновременно как­ то браво, это «Без чего?», что в следующую, разумеется, за ним паузу, так и тянет, забыв о какой­ то там «четвёртой стене» между залом и сценой,взять и отозваться, подхватить: «Без правды…». Вообще, работа с паузами мне показалась потрясающей. И здесь, и на«Что ж ещё?.. И всё, пожалуй» в этом же монологе, и ещё, и ещё где­-то, и особенно:

«Если б ту слезу руками Из России довелось На немецкий этот камень Донести,–прожгла б насквозь»

    В том, что касается темпа,или,точнее, темпо - ритма (сама побаиваюсь этого слова, но тут, кажется, никуда от него не денешься), Корниченко, по - ­моему, виртуозен. И это тем более чувствуется, что не только поэма Твардовского разнообразна, богата в ритмическом отношении, но и жанр литературно - ­музыкальной композиции требует от всех участников максимальной чёткости, точности. Правда, произнесение строфы:

«Тёркин – кто же он такой? Скажем откровенно: Просто парень сам собой Он обыкновенный»

­ поначалу показалось мне несколько торопливым (особенно если вспомнить, как эволюционировал образ Тёркина, который в раннем варианте поэмы характеризуется, напротив, как «человек… необыкновенный», «богатырь, сажень в плечах» и т. п.). Но потом подумалось, что, возможно, так и надо, без нажима, без лишних остановок, иначе форма будет противоречить содержанию.

1466580525_29     Ещё один характерный штрих: взаимодействие актёра­ - чтеца с исполнителями музыки и песен удивляет не только органичностью, но и тактом. Не секрет, что многие драматические актёры поют, и поют хорошо. В последние годы это становится всё более привычным. Должно быть, мы бы не ошиблись,предположив,что и актёр, выступавший сегодня перед нами, не составляет исключения. Но как располагает к нему то, что сегодня он солировал лишь в качестве чтеца, а музыкантам подпевал беззвучно… А диалоги? И отдельные внутритекстовые, когда, например, идёт речь о «малом сабантуе» – танковой атаке (здесь просто и чудно в своей простоте поставлен короткий обмен репликами между чтецом и голосами из хора), или Тёркин после переправы «докладывает» полковнику, или, чуть раньше, разговаривают о нём же «два бойца…  в дозоре»… И непрерывный диалог со зрителями, эмоционально вовлекающий их в пространство за пресловутой «четвёртой стеной». Очевидно, ни на минуту не утрачивает Корниченко эмоциональной связи как со зрителями и музыкантами ансамбля, так и со своим героем. Этой постоянной внутренней напряжённостью (в хорошем смысле) и были спровоцированы, вероятно, две незначительные оговорки. Об одной, по - ­моему, совсем не стоит говорить, вторая, в общем не искажая смысла, не нарушая тональности, показалась чуть более досадной только потому, что прячет в подтекст акцентированную у Твардовского антитезу «любовь – война». По тексту:

«Нет, товарищ, не забудь На войне жестокой: У войны короткий путь, У любви – далёкий»

на сцене же получилось:

«У любви далёкий путь У любви – далёкий»

    Впрочем, тут «амортизацию» обеспечило ещё что­ - то такое удивительное, что делает Вячеслав Васильевич на повторах. Повторы, как известно, это ужас, потому что с ними всё время надо что­ - то придумывать: усиливать, ослаблять, смысл менять (вплоть до противоположного), в общем, что - ­то в них выискивать и что­ - то в их произнесение вкладывать. Вячеславу Васильевичу в «Тёркине», пропитанном повторами каждый раз удаётся найти это «что­ - то», и такое ощущение, что это каждый раз именно то, что необходимо вот в этой конкретной строфе, в этом стихе, в этом слове… Чего стоит одно памятное, наверное, всем, кто учил литературу в школе, и опять каждый раз пробирающее:

«Люди тёплые, живые Шли на дно,на дно,на дно…»

    В этой связи интересно представить, как прозвучали бы в исполнении актёра, скажем, строки Окуджавы «Уходит взвод в туман, туман, туман, А прошлое ясней, ясней, ясней» или другое произведение Твардовского – «Я знаю, никакой моей вины…». Однако если повторы текстовые удаются исполнителю блестяще, то – немногочисленные и непреднамеренные, может быть, – жестовые повторы создают иногда ощущение какой­ - то заштампованности, резко диссонирующее с общим впечатлением от работы актёра. Ещё, говоря о повторах, хочется отметить, что в одном случае их как будто не хватало. Имею в виду значимый для поэмы, в существенной мере цементирующий её мотив:

«Бой идёт святой и правый, Смертный бой не ради славы Ради жизни на земле»

­ возникающий также с вариацией в первой строке:

«Страшный бой идёт, кровавый»

    В спектакле этот мотив прозвучал лишь однажды, в монологе по главе «Переправа». Но, конечно, невозможно уместить в спектакль всю поэму. И, пожалуй, это тот случай, когда «лучше меньше – да лучше». Поэтому оправданными, закономерными, подлинно творческими представляются и отбор глав поэмы для воплощения на сцене, и сокращение глав, вошедших в композицию, и их взаимное перетекание, не всегда точно воспроизводящее структуру поэмы, но выглядящее уместным и изящным в спектакле.

Длится он немногим больше часа. Но бывают часы, с которыми потом сверяешься всю жизнь…

19 июня 2016 г. Мария Б

Электронная газета "Культурный код">>